УралМне почему-то с детства нравилось это слово. Урал – это древний медведедракон, спящий миллионы лет. Весь порос мхом. Папоротником. Голосемянными. А потом и цветковыми. А потом, какие-то твари начали ползать и копошиться. И когда могучее веко медленно поднимется, вызвав обвалы и оползни, каждый перед огромным вертикальным зрачком пожалеет, что не был хорошим мальчиком или девочкой в этом году и в остальной жизни. И я, наверное, не найду ничего лучше, как промямлить, что Ты – моя Родина. И мурашки, толпясь и давя друг друга, бегут по всему телу, спасаясь от птеродактелей-муравьедов, летящих по всей душе.

Но пока он спит. И можно относительно спокойно чистить картошку, смотреть хоккей, громко петь песни и рожать детей внутри бетонных параллелепипедов.

Допотопный ящер зарылся мордой в Казахский мелкосопочник, свесив хвост Новой земли в Северный океан. Торчит только хребет. А непосредственно на хребте жить сложно, он же узкий. Урал — не площадь, не территория, как, например, Сибирь или Амазония. Как ни старайся, а на сам хребет все не влезут, ты фактически либо в Европе, либо в Азии. Либо рядом, либо проездом. Поэтому живущие здесь, живут в той или иной степени не непосредственно на Урале, а как бы тяготеют к нему. Ощущают в некотором смысле причастность.

То есть если Урал виден на горизонте или станет виден, пройди ты сто верст, то ты можешь смело думать, что живешь на Урале, если хочешь так думать. Это метафизическое нахождение в определенном месте. Отсюда берет начало мистическое миропонимание, которое свойственно всем, кто как я.

Здесь все немного сказочное. Сверкающие недра хранят сны каждого, кто хотя бы проезжал в поезде через эти места, когда спал. Есть люди, которые не чувствуют, как на глубину уходят пегматитовые жилы, как они ветвятся, пока дятел под пологом хвои играет на сосновом сучке. А может и не играет, а просто ударил, сучок вибрирует и гипнотизирует дятла. И дятел хочет ещё. А, ну это же и есть — играет. Ну, так вот. И где-то там, неведомая пустота, размером с яблоко или арбуз, или даже…. Даже… И в ней со стенок внутрь нацелены кристаллы кварца, а может и топаза. И в этой пустоте совсем темно вот уже сто тысяч лет. И будет темно еще столько же. И лежит в ней себе приспокойненько медальон с фотографией моей жены. А мне всего девять лет. Странно это всё.

Или вот идешь, бывало, по лесу как по огромному гулкому залу среди сосновых колонн и ешь землянику с облаками. И тут вдруг – скала, не будь дура, посреди леса. И с этим надо как-то жить.
Отсюда берет начало та готовность к невероятному, перерастающая с возрастом в потребность, свойственную всем, кто как я. С одной стороны она отвесная, а с другой на неё можно залезть, держа руки в карманах. А на вершине растет несколько мухоморов. Один – такой хорошенький, молоденький, как цыпленок. А другой – старый и мудрый, как Алевтина Александровна, нет даже как Саруман. И в высоту он сантиметров сорок. И очень хочется его пнуть, учитывая, что тебе семь лет. Вы видели, как подводная лодка падает с Ауянтепуи по водопаду Анхель? Я много раз.

Но если его пнуть, тогда его не будет. А так – он есть, и пнуть его все еще можно. Очевидно так выгодней. К тому же ведь не зря он выше сосен. А сосны становятся роднее, когда ты видел их сверху.

Я в свои такие далекие, что, кажется, они никогда не наступят, двадцать лет поднимаюсь пешком на предпоследний этаж одной из высоток на улице Высоцкого, держа в кармане, как и обещал Сереге кассету с альбомом Draconian times. Выхожу на балкон в подъезде. Зима, минус тридцать, ночь, полнолуние. Темнеют Каменные палатки в лесу, бугрятся ближние дали. И между ними угадывается провал Шарташа, на который так ярко намекает луна. Шарташ – для кого-то озеро , а для меня гранитная чаша с рыбами – притворяется белым полем. Но я то знаю. И он знает, что я знаю.

Ведь под нами – Шарташский гранитный массив, который здесь с карбонового периода палеозоя, Шарташская гранитная интрузия десятки километров в поперечнике, вбросившая свое золото в окружающие толщи.

Там потом впервые в Российской империи люди начали добывать коренное золото, мимоходом понаоткрывав кучу минералов, заставив геологов Новой Зеландии, Мексики и Японии выговаривать «berezit» и «listvenit». Туда приехал любопытный Луи Воклен, все облазил, подивился зело и увез к себе в восемнадцатый век пол вагона чуда чудного. Стал издеваться над друзой огненно-оранжевого крокоита и выделил на свою беду неизвестный химический элемент. А потом воткнул его в пустое место менделеевской таблицы и обозвал хромом, что значит цвет. Минус тридцать, полнолуние. Я еще немного полюбовался Шарташом, которого не видно, и пошел в тепло пить чай при диковинном электрическом свете.

Я уже совсем взрослый, все-таки пять лет – не шутка, иду по лесу около Вишневогорска с маленьким лукошком и опасным ножом из свернутой крышки от жестяной консервной банки, обернутым с одного конца изолентой. Собираю грибы. Бабушка потом половину выкинет. Я иду на свет, раздвигаю кусты дикой малины и вишни и тут вдруг — на тебе – лес внезапно кончается.
Остается только свет. Везде – впереди, внизу, вверху, слепящий розово-оранжевый свет. Бог говорит «Привет». Я говорю «Здорово». Что тут еще скажешь? Кто-то из родственников тоже вышел к борту карьера и окликнул меня, чтобы я был осторожнее, тут, видите ли, карьер. Да неужели! Теплый летний вечер над обнаженными недрами, а внизу уже наползают в потайные закутки прохладные тени. И там уже по любому сидит леприкон, и, может быть, даже смотрит на меня. И с этим тоже надо как-то жить. Я нырнул в лес.

Сейчас, когда мне постоянно восемнадцать лет, я сижу июньским полуднем на скамейке у могилы Бажова на Ивановском кладбище, закинув ногу на ногу. Здесь в тени под липами прохладно. Это самое высокое место на кладбище и самое высокое место в центральной части одного из самых больших мегаполисов самой большой страны на этой планете.

Здесь так тихо, что даже молодость на мгновение замерла. И это мгновение все длится и длится. Подо мной лежат кости тех, кто уже жил здесь, под ними диориты скрежещут плагиоклазовыми зубами, еще ниже лениво течет время в полном одиночестве, в отличие от нас, дружно возникающих и исчезающих без следа сообща.
Еще ниже и дальше гремит и грохочет в летнем зное Екатеринбург, вы все ездите в своих трамвайчиках, бибикаете своими машинками. Еще дальше и ниже (земля то вниз закругляется) леса, пустыни, маленькие Гималаи, египетские пирамидки, пирамидки майя. А я сижу на самом верху, но скрытый от всех, и качаю ногой. А за моей спиной огромный вертикальный зрачок. И моё счастье, что я не пнул тогда мухомор.

Продолжение:  http://www.teez.com.ua/skaz-o-urale/

 

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс