геологОкеаны, материки, динозавры, кристаллы, вулканы, пещеры, ландшафты, планеты.

Но к пятому курсу изрядно надоело писать бесконечную дурацкую курсовую-бакалаврскую-дипломную. Закончив наконец-то институт, я продолжил зарабатывать какие-нибудь невнятные деньги, чтобы покупать еду.
Однажды поехал устраиваться на работу не пойми куда. Вышел из трамвая на конечной, поднял с земли пятисотрублевую купюру, положил в карман и поехал обратно в общагу дочитывать книжку.

После всяких дворников и сторожей, которые почему-то так и не сделали меня рок-музыкантом, каких-то дробилок, официантов, экспедиторов, разливателей питьевой воды, упаковщиков, продавцов шкатулок и работы установщиком ПО клиентам в SkyNet, который так и развязал никакой ядерной войны, а выродился в интернет-провайдера, я стал геологом.

Настоящим геологом второй категории.
Хуй его знает, что это значит. Но так гласила запись в новенькой трудовой книжке – очередном документе в длинной череде документов между свидетельством о рождении и свидетельством о смерти.

Я стал работать в серьезной организации с настоящим стопятидесятикилограммовым страшным Генеральным директором: в Уральской геологосъёмочной экспедиции, что расположилась в старом советском здании!

Геологическая съемка – «съемка информации» — пришел, увидел, задокументировал. А, например, геологопоисковые экспедиции – «похуй, что тут есть, где то, что нам нужно?»
А геологоразведочные работы – «нам сказали, что искали, и здесь нашли то, что искали. Сейчас посмотрим, что тут они конкретно нашли и сколько.

Вся геология СССР делилась на экспедиции. При этом они никуда не предпринимались, а просто существовали на местах, «обслуживая» «подмандатную» территорию. Предлагалось, по всей видимости, считать их экспедициями от обитавшей в ноосфере науки.
Экспедиции делились на партии, а те в свою очередь на отряды. Отряды формировались временно внутри партии в связи с поставленной задачей, а после её выполнения за два-пять лет расформировывались. И назывались они по местностям, на которых находились изучаемые объекты. В основном это были гидронимы.

Поначалу работать геологом было трудно. Немыслимое количество времени приходилось сидеть за пустым столом в кабинете с дяденьками и тетеньками, которым было безнадежно за тридцать, даже за сорок. Я чувствовал себя студентом-практикантом среди старожил ватокатного цеха, который не хочет докучать старшим товарищам своими глупыми вопросами, главный из которых – «Что делать?».

В воздухе висела неловкость, с которой не могло справиться даже Русское радио. Было очевидно, что они в моем присутствии не могут говорить ни о чем. Поэтому они спрашивали меня — нахуя я сюда пришел и как я собираюсь жить дальше. И так с девяти до пяти. Только чай и спасал.

Начальником партии была пожилая сердобольная женщина, заставшая золотые годы советской геологии, когда полный зал рукоплескал вернувшемуся из полей докладчику, закончившему свой доклад словами: «.. так что, товарищи, на всей Хмаро-Тюрлютютюйской возвышенности никаких свинцово-цинковых руд нихуя нет».

Она часто вбегала в кабинет с тем выражением на лице, с которым, спасаясь в обыденных хлопотах, встречают многочисленных родственников, приехавших к умирающему, выслушивала стенания, раздавала вздохи, многозначительно качала головой в качестве обозначения основного плана действий, а может быть, имея в виду недовязанный свитер в ящике стола одной из женщин, потом прижимала руку к груди и выбрасывалась из кабинета в заботы.

После таких визитов шуршание бумагами и переворачивание туда-сюда геологических разрезов на миллиметровой бумаге достигало максимальной интенсивности.

Но уже весной я пошёл на повышение и положение моё улучшилось. Мне было сказано, что на меня возлагаются большие надежды (руководством партии, между прочим), я переселился в соседний с начальницей кабинет, и мне дали компьютер с интернетом.

Задача моя состояла в том, чтобы сидеть в интернете, а когда кто-нибудь входит, сворачивать окно браузера. Люди там делились на тех, кому похуй, и тех, кто не соображает в компьютерах вообще ничего. Если входила начальница она мне ставила задачу и уходила, я снова сидел интернете и ждал, когда она придет, чтобы отменить старую и поставить новую.

По большей части я делал в экселе таблички, рассчитывая, сколько было якобы преодолено километров по грунтовым дорогам той или иной категории, сколько по шоссейным, чтобы освоить определенное количество денег. И разные другие не менее увлекательные таблички.

Порой приходилось расшифровывать материалы полевых сезонов. В этом мне помогали специальные материалы и люди, знавшие почерк писавшего. Специальные материалы были строго секретны, хранились в каком-то там отделе и выдавались под роспись своей кровью.

Для того чтобы их получить, Елизавета Семеновна и Татьяна Вердальяновна должны были одновременно открыть два увесистых учетных журнала в разных частях кабинета за конторкой и сделать в них записи. А поскольку они постоянно где-то шлялись, и застать их сразу обеих в кабинете было сложно, степень защиты секретной макулатуры была достаточно высокой.

Не могло идти и речи о том, чтобы ежедневно сдавать макулатуру обратно. Для этого была разработана чумаданная система. За каждым геологом был закреплен свой чумадан с номером. Мне достался прикольный чумадан в клеточку с номером то ли 23, то ли 68, то ли 74. Два замочка, ключик, у одного из замочков проволочка вкладывалась в углубление с пластилином, на котором выдавливался печатью, прикрепленной к ключику, мой номер. В конце рабочего дня чумаданы самостоятельно помещались в чумоданохранилище, где они стояли на стеллажах в ячейках.

Чем увесистей у тебя чумодан, тем, само собой, серьезнее изыскания. Я свой чумодан мог нести подбрасывая, но если встречал высшее руководство, рука с чумоданом заметно оттягивалась.

В кабинет ко мне посадили добрую пожилую женщину, в позапрошлой жизни закончившую что-то Курганское государственное. Она оказалась великолепным собеседником: задавая вопрос, она тут же отвечала на него сама, предлагая несколько версий. Беседовала она с собой и о чудодейственных свойствах крапивы, и о девятисотпятидесятилетней жизни Ноя (опять же крапива), и о том, как её муж увез в МурмАнск. С ней было очень легко работать.

Однажды я подошел к своей начальнице, попросил её войти в моё положение и отпросился уходить по вторникам и четвергам с работы пораньше. На другую работу. Она вошла (она понимала, что нужно не только работать, но ещё и деньги где-то зарабатывать) и отпустила.

Так я стал по вечерам работать сторожем на стройке. Охранял забор и котлован для будущего жилого дома на ул. Пальмира Тольятти. Бывший детский сад (ещё вполне новый, застойных времен) приспособили под склад и логово прораба, там я и дислоцировался.

Главным моим оружием был будильник. Раз в три часа нужно было бодрым голосом сообщать по телефону, что я двадцать второй, и никаких происшествий нет. Если я скажу, что всё нормально, тогда должны были приехать. Какая-то служба «Сова» или «Выпь».
Вечером я читал книжки и ел то, что положила жена. Хотя, скорее всего я чаще сам себе собирал снедь, но так принято говорить и так говорить приятней.

Когда окончательно темнело, я просто сидел в темноте и над чем-нибудь размышлял. Часто я поднимался по пожарной лестнице на плоскую гудронную крышу детсада, разгуливал там как феодал по верхнему ярусу донжона, и озирал свои владения. И пел.
Бывало, что мою беспечную ответственность нарушал какой-нибудь умник, по блату поставивший свою вишневую девятку прямо под окнами моей кельи. Тогда я слегка нервничал: в отличие от исчезнувшей доски в заборе про исчезнувшие колеса не скажешь, что так и было. Но всё обходилось — бьющие в глаза прожектора делали своё дело.

Два или три раза я как настоящий геолог ездил «в поля». В такую глушь, где глухариные курицы, выпучив свои глухариные глаза, и не думают уступать дорогу уазику. Никаких там тебе древних рифов древних морей, никаких минералов и горных пород. Грязь серая, грязь рыжая. Всё! Лес, конечно, красивый.

Одно из самых ярких воспоминаний: я отравился водкой, лежал на койке и смотрел поставленный на бок черно-белый телевизор. По-другому он не показывал. Каналов было два. Одновременно.

Помню ещё туалет М/Ж над обрывом речной террасы, сталагмиты замерзшего дерьма – диаграмма распределения жителей поселения по гендерному признаку. Где-то 70-75% — мужчины.

«Ладно, хоть высшее образование получил, а то бы работал сейчас каким-нибудь грузчиком», — думал я, поднимая на пятый этаж сорокакилограммовые мешки с пробами. Зато в центре города.

Одним из источников бабла в Экспедиции была сдача в аренду коммерческим организациям своих помещений. Поэтому я как молодой и сильный постоянно участвовал в переездах. Больше всего запомнился сейф.

Для того чтобы он так сильно не врезался в память и в руки, было предложено поискать обрезки колонковых труб у бурильщиков и катить сейф по трубам. По коридору сейф проехал очень красиво. Могучий и закрытый на все замки, как дредноут с зачехленными орудиями главного калибра. Мы суетились вокруг него, как буксиры, ведя океанскую громадину по плавно изгибающемуся фарватеру. Такова была фишка архитекторов – сделать часть здания полукруглым.

Помню длинные задушевные разговоры о том, как поднимать этого гада на третий этаж, похожие на разговоры в пионерлагере после отбоя. Катить его обратно и ещё дальше туда, куда и надо было с самого начала – на широкую лестницу, где его можно тупо поднять всей шоблой. Или использовать волшебство блока и рычага здесь.

Однажды, разобрав очередной пыльный шкаф, я увидел на срезе субстрата толщу из четырех слоев линолеума с многочисленными разрывами и бляшками черного пластилина минувших лет в таком количестве, что встал вопрос, куда смотрит служба по контролю оборота черного пластилина. Получалось, что ремонт пола случился три раза. Как я понял, больше никаких открытий дух просвещенья здесь мне не готовил. И ушел в коммерцию – стал продавцом-консультантом.

Владимир Котовский

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс